Sky Realty Group

05/25/2024

ЛИССАБОН

Когда-то Португалия была одной из самых могущественных и преуспевающих стран мира. Но 1 ноября 1755 года в 9.20 утра все изменилось.
Даже несмотря на растущую популярность красот Лиссабона и Порту, мы по-прежнему воспринимаем Португалию как страну, куда неплохо бы съездить после того, как уже побывал в Италии, Испании и Франции. А если оставить в стороне туристические симпатии, становится очевидно, что Португалия не является экономическим столпом Европы. Не зря она возглавила список отсталых стран PIGS (три другие «свиньи», если что, Италия, Греция и Испания).
Всего лишь два с половиной века назад ситуация была кардинально иной. Португалии принадлежала вся Бразилия, колонии в Парагвае, Мозамбике, Анголе, на Азорах, в Гоа, Макао и Малакке. А также грандиозный флот, позволяющий вести межконтинентальную торговлю. С мнением Португалии не просто считались — эту страну боялись. И, хотя к середине XVIII века Португалия слегка сдала свои лидерские позиции, она по-прежнему была процветающей империей Европы.
У каждой процветающей (да и загнивающей) империи есть своя столица. У Португалии был Лиссабон. Расположенный на краю Старого света, обдуваемый океанским ветром, весь из белого камня, он производил на путешественников сильное впечатление. Лиссабон казался осколком Африки на европейском берегу. Собственно, одно из прозвищ города и было «африканский город» — преимущественно из-за огромного количества рабов, которых свозили сюда из всех колоний Португалии. Они эффектно чернели на фоне домов из мрамора — любимого камня Лиссабона. Черные таскали носилки с католическими священниками и заморскими купцами по улицам, изнывавшим от не по-европейски злого солнца.
Еще одно прозвище Лиссабона — «город Бога». Ибо не было в Европе более преданного католицизму города, чем португальская столица. В пределах городской черты насчитывалось 40 приходских церквей, 121 часовня, 90 монастырей и зарегистрировано 150 религиозных братств. Иисус выглядывал в Лиссабоне из-за каждого угла, а по религиозным праздникам от него и вовсе некуда было спрятаться. Все население Лиссабона — а к середине XVIII века оно составляло около 250 тысяч человек — с энтузиазмом и при каждой возможности отправлялось в пышно убранные, великолепные церкви.
Некоторые религиозные обряды, привычные для лиссабонца, приезжему казались дикостью. Английский путешественник Джордж Уитфилд, посетивший Лиссабон весной 1753 года, так описывает один ритуал: «Однажды ночью, примерно около двух часов, я увидел процессию из почти двухсот каявшихся грешников, преклонивших колени прямо на улице, пока монах, стоявший на возвышении на фоне распятия и державший в руках крест, проповедовал с особой горячностью. Все молившиеся были босы, а на ногах их болтались цепи, которые, соприкасаясь с дорогой, пренеприятно грохотали».
Католический Бог вообще и покровитель Лиссабона святой Винсент в частности щедро одаривали своих верных поклонников: гигиенические условия в Лиссабоне были лучше, чем в уже упомянутом Париже, а функция третьего по значению портового европейского города (первыми двумя значились Лондон и Амстердам) позволяла жителям Лиссабона наслаждаться экзотическими яствами, тканями и прочими потребительскими радостями. Конечно, поневоле поверишь, что Бог особенно расположен к Лиссабону! Жители Лиссабона и верили. Верили бесконечно, ревностно, без оглядки. Пока их вера не просто пошатнулась, а рассыпалась на части и придавила их.
День всех святых
Зачастую рассказы о роковых событиях начинаются с фразы «Это был совершенно обычный день». Написать, что 1 ноября 1755 года для жителей Лиссабона был совершенно обычным днем, невозможно. В дату 1 ноября католики празднуют один из самых важных в году праздников — День всех святых. Поэтому 1 ноября 1755 года был весьма необычным днем. Многочисленные торговые лавки Лиссабона были в этот день закрыты — праздник! Те, кто имел привычку спать до обеда, встали пораньше, дабы успеть на утреннюю службу в ближайшую к своему дому церковь.
К началу службы все церкви города были забиты: люди толпились и в боковых нефах храмов, и на их ступеньках. Священники облачились в белые ризы по случаю праздника. Лиссабонское солнце, обычно наглое и палящее, целомудренно заглядывало в храмы сквозь цветные витражи. Свечи на алтаре, осознавая важность своей миссии, едва слышно потрескивали, их пламя колыхалось. Воздух был заряжен дыханием тысяч молящихся. Было около 9.20 утра.
Почти одновременно церковные хоры в разных частях Лиссабона мелодично затянули: Gaudeamus omnes in Domino, diem festum… Вдруг пламя свечей покачнулось. Еще раз и еще. Кто-то схватился за стоявшую спереди скамью, послышались шепот и вскрики. Так ощутилось видимое влияние подземных толчков, они продолжались. И тут свечи начали опрокидываться. Вспыхнули бумажные цветы, загорелись алтарные покровы. Статуи святых последовали примеру свечей: они спустились со своих пьедесталов прямо в толпу. Казалось, камни вековых церквей ожили, чтобы упасть на головы несчастных. В возникшей суматохе едва ли кто-то заметил, что колокола церквей зазвонили — так велика была сила первого подземного толчка. Назвать паникой то, что наступило за этим, нельзя. Это не было паникой. Это был апокалипсис.
Обезумевшие от ужаса люди кинулись из церкви, но были и те, кто остался, продолжая исступленно молиться. Те, кому удалось достигнуть улицы, обнаружили поистине библейскую картину. Трехминутный толчок уничтожил привычную картину мира. Дома послушно складывались в гармошку, иногда унося за собой на тот свет улицу, на которой они стояли, — засыпав и ее, и всех, кто на нее выбежал. Но самое главное — Лиссабон погрузился во тьму, поистине в тьму египетскую. Пыль, поднявшаяся от разрушенных домов, моментально заслонила солнце, которое теперь напоминало о себе лишь мутным бледным пятном.
Последовавший через несколько минут после первого второй толчок был уже излишней мерой: Лиссабон и так лежал в руинах. Ни одна война, ни одна осада не могла бы и за годы сделать с этим великим городом то, что природа сделала за несколько минут. Третий, самый короткий, минутный, толчок не заставил себя ждать. Наконец земля успокоилась.
Кто мог встать на ноги, встал. Кто-то, пошатываясь, изумленно озирался. Кто-то, потеряв рассудок, с криками бежал, куда глаза глядят. Окровавленные священники в порванной одежде ходили по развалинам с призывами покаяться. Отовсюду раздавались стоны и крики о помощи от похороненных заживо под обломками собственных домов.
Страх очередного толчка погнал людей на побережье. Порт был переполнен желавшими уплыть прямо сейчас, лишь бы подальше от этого кошмара. Вскоре из толпы тех, кто искал убежища в порту, послышались крики: «Смотрите, смотрите, море!» Действительно, с морем происходило нечто странное. Его уровень опускался все ниже и ниже на глазах испуганных лиссабонцев. Наконец под шепот и вздохи многотысячной толпы море отступило от причала окончательно, обнажив его дно — скелеты брошенных кораблей и кучу мусора. Казалось, вода решила бежать из этого оставленного Богом «города Бога». Еще через несколько минут вода начала возвращаться. И толпа снова наполнилась криками, потому что то, что она увидела, было выше человеческого понимания. Прямо на причал надвигалась гигантская гора, целиком состоявшая из воды. Она приближалась неумолимо и свирепо, и даже те, кто моментально сориентировался и кинулся прочь, понимали, что это конец.
Прошло примерно полтора часа после первого толчка, когда Лиссабон накрыла 17-метровая волна цунами. Она разрушила все корабли, стоявшие в гавани, и смыла в океан несчетное количество людей. Те же районы города, которые избежали цунами, постигла другая участь — пожары. Пять дней Лиссабон полыхал. В огне сгинули не только тела, но и картины Рубенса и Тициана, бесценные португальские карты времен географических открытий и вся Лиссабонская библиотека, насчитывавшая 80 тысяч редких томов. Когда пожары поутихли, а пыль разрушений улеглась, солнце вновь осветило то, что, по словам одного путешественника, «было, но больше не является Лиссабоном». Стало очевидно, что город не просто сровнялся с землей. Город превратился в ад на Земле. И что делать с этим дальше, было совершенно непонятно.
Из праха и руин
Во время землетрясения король Жозе I, его супруга Мария Анна Виктория и четыре их дочери находились в королевской резиденции Белем в предместьях Лиссабона и физически ничуть не пострадали. С моральным духом у короля дела обстояли куда хуже. Для начала Жозе I, выслушав доклад о плачевном состоянии дел в столице, отказался жить во дворце (клаустрофобия не покинет короля до самой смерти), предпочтя ему палатки. Его первой идеей было бросить разрушенный город и провозгласить столицей какой-нибудь другой, целый. К счастью, рядом с королем был человек, которому в голову пришли идеи получше. Более того, он мог их осуществить. Его звали Себастьян Жозе ди Карвалью-и-Мелу, будущий маркиз ди Помбал. Деятельный и дерзкий, Карвалью не принадлежал к верхушке аристократии, но внедрился в нее путем двух удачных женитьб. Он был талантливым администратором. И Лиссабонскому землетрясению, ставшему крахом карьер и жизней многих, суждено было стать кульминацией карьеры Карвалью.
Пока король судорожно глотал воздух, бегая меж палаток, Карвалью за одну секунду стал фактическим королем Португалии. Согласно расхожей легенде, на вопрос короля «Что же мы теперь будем делать?» Карвалью ответил: «Похороним мертвых и накормим живых».
Уже первый пункт этого лаконичного плана встретил затруднения. Дело в том, что Католическая церковь признает похороны лишь в освященной земле, но у министра не было на приличествующую процедуру ни времени, ни освященной земли. В течение нескольких дней Карвалью пытался убедить Святую Церковь в невозможности устройства похорон на должном католическом уровне. В конечном счете с условного благословения попов он нагрузил три полные баржи телами, после чего баржи были выведены в море и потоплены. Другим поводом для беспокойства была возможность распространения заразы из-за разлагающихся под обломками зданий останков. Едва ли в данном случае уместна поговорка «нет худа без добра», но пожары, полыхавшие пять дней, превратили Лиссабон в гигантский крематорий, а значит, уменьшили возможность возникновения инфекции.
Еще до массовых похорон Карвалью сделал другое важное дело: он велел воздвигнуть в разных районах Лиссабона (точнее, в том, что осталось от районов) шесть виселиц. Специально для тех, кто, пользуясь оказией, решит поживиться ценностями, найденными в руинах. Виселицы, на которых в назидание остальным в течение нескольких месяцев гнили 80 преступников - мародеров, были призваны вернуть в разрушенный город некое подобие законности. Вокруг Лиссабона Карвалью поставил своих солдат, которые отлавливали сильных и здоровых мужчин, желавших улизнуть в провинцию, и отправляли их на спасательные работы и тушение пожаров.
После того как город очистили от тел и обломков зданий, Карвалью издал указ, запрещающий самовольное строительство из кирпича. Впервые в европейской истории инженерам была поставлена задача создать здания с конструкцией, устойчивой к землетрясениям. Чтобы проверить здание с такой конструкцией, вокруг него приглашали помаршировать полк солдат. Перепланировкой города пригласили заниматься не именитого архитектора, а опытного 78-летнего военного инженера, концентрировавшегося не на эстетической части, а на безопасности горожан в случае повторения катастрофы. Так, улицы стали шире, а возможностей выбраться из города — больше.
Через полгода после катастрофы по всей Португалии были распространены опросные листы, содержавшие 13 вопросов, касавшихся землетрясения. Все они были составлены по требованию Карвалью и под его надзором. Но опросные листы не помогли установить количество жертв. Считается, что при землетрясении 1755 года в Лиссабоне погибло около 100 тысяч человек. Фактически каждый третий. Точнее посчитать погибших оказалось невозможно: некоторые семьи пропали целиком, большая часть приходских книг сгорела.
Пострадал не только Лиссабон. Трехметровое цунами обрушилось на марокканское побережье, от Танжера до Агадира. Рядом с городом Мекнес земля сотряслась, разверзлась и поглотила, согласно записям настоятеля Королевского монастыря Мекнеса, «деревню со всеми хижинами, людьми, лошадьми, верблюдами, мулами, коровами и другими животными». Термальные источники чешской Теплице начали вдруг плеваться глиной. Через несколько лет, когда опросные листы Карвалью разойдутся по империи, выяснится, что еще за неделю до землетрясения во всех регионах Португалии и Испании наблюдались признаки надвигавшейся катастрофы. Некоторые реки обмелели, другие, напротив, разлились, а домашние животные проявляли беспокойство.
Опросный лист Карвалью считается первой в истории попыткой понять природу землетрясений. Именно с этих листов, бережно хранящихся нынче в Национальном архиве Португалии, началась наука сейсмология.
Современные сейсмологи оценивают силу Лиссабонского землетрясения в 9 баллов по шкале Рихтера.
Бог или не Бог?
Сказать, что лиссабонская трагедия стала величайшим потрясением для Европы, — не сказать ничего. Фактически это землетрясение изменило не только ход истории (что, в частности, выразилось в ослаблении католической лиги мира), но и менталитет европейцев. Изменения, как это обычно бывает, начались со склонной к мышлению части общества. В эпоху Просвещения такой частью были философы (а поскольку в Европе как раз вовсю развивалось газетопечатание, каждый печатный листок, пестревший новыми подробностями трагедии, регулярно поставлял им свежую информацию для дебатов).
Первым деянием Бога возмутился Вольтер. «Посмеете ль сказать, скорбя о жертвах сами: Бог отомщен, их смерть предрешена грехами?» — вопрошал оппозиционный философ в поэме «На гибель Лиссабона». Вопросами задавался и, например, Руссо. Все ранние работы Канта лелеют идею о том, что любая попытка теодицеи, то есть оправдания Бога, жалка и бессмысленна. Что после трагедии Лиссабона оправдывать Бога не только глупо, но и неэтично.
Так веками прародителями хаоса было принято считать людей, в то время как Бог олицетворял вселенский разум и гармонию. Но 1 ноября 1755 года христианский Бог повел себя нелогично, жестоко и к тому же просто некрасиво. Одни вопросы, как это бывает в философии, порождали другие, и все они оставались без ответа. Неужели Бог настолько кровожаден, что ему необходимы человеческие жертвы, добытые подобным немилосердным способом? Этично ли продолжать оправдывать Бога, если он выкидывает такие коленца? В конце концов, почему средоточием своего гнева Бог выбрал не современный аналог Содома и Гоморры (Париж с его романтическим флером подошел бы!), а «город Бога», не устававший молиться ни днем ни ночью? Говоря языком Вольтера, «злосчастный Лиссабон преступней был ужели, чем Лондон и Париж, что в негах закоснели»?
Выбор дня для катастрофы также озадачивал. В такой праздник, в День всех святых! Причем те, кто был в церкви, не имели никаких шансов выбраться целыми, в то время как их менее набожные соседи, манкировавшие утренней службой, вполне могли выжить. Самые остроумные полемисты подмечали, что, хотя все церкви Лиссабона рухнули, квартал «красных фонарей» чудом остался невредим.
Конечно, Португалия навсегда потеряла свое экономическое могущество, оказавшись на галерке европейской жизни. Но, пожалуй, это не самое важное. Куда важнее то, что вместе с лиссабонскими церквями дал трещину и христианский мир. Фактически 1 ноября 1755 года на свет появился атеизм в том виде, в котором мы наблюдаем его сейчас, в нашу постхристианскую эпоху. Потому что никакие казни инквизиции, никакие кровопролитные крестовые походы не демонстрировали миру так доступно, как это сделало Лиссабонское землетрясение, что Бог может быть очень и очень жестоким. И нужно ли человечеству в него верить — большой вопрос.

03/29/2024

НЕ НАДО ВЕРИТЬ НА СЛОВО, ПРОСТО ПОПРОБУЙ

• Попробуй неделю ходить и сидеть с прямой спиной.
Ты увидишь, как улучшится твоя память, и насколько быстрее ты будешь соображать.
Попробуй...

• Попробуй не пить кофе и чай в течение двух недель.
Ты увидишь что тебя все радует, что ты спокойно засыпаешь и глубоко спишь, что у тебя разгладились напряженные или хмурые морщины лица и вся легкая (или тяжелая) нервозность ушла (или уменьшилась минимум вдвое).

• Попробуй не есть на ночь и засыпать с голодным желудком.
В течение 1-2 недель ты начнешь видеть легкие светлые сны, каждое утро просыпаться в хорошем настроении и уже с вдохновением на что-либо, будешь вставать по утрам свежим, без вялого желания валяться в постели пол дня.

• Попробуй не добавлять в пищу две приправы: соль и перец.
Ты увидишь, что наесться можно в 2-3 раза меньшим количеством еды. В течение 1-2 недель тело перестанет отекать, и через месяц ты заметно похудеешь (касается только имеющих лишний вес).

• Попробуй не пить лимонады и любые газированные напитки, купленные в магазине.
Ты увидишь, как вкусна простая вода и что для утоления жажды нужно намного меньше.

• Попробуй, прощаясь с человеком перестать говорить “давай, ну.. давай!”
Ты увидишь, как легко и приятно прощаться.

• Попробуй для человека, который не нравится тебе, каждый раз при воспоминании о нём, дарить ему воображаемый самый роскошный (или особенно хороший) подарок, представляя, как он радуется.
Ты увидишь, что он будет относиться к тебе все лучше, как и ты к нему.

• Попробуй за час-два до сна выключить телевизор и компьютер.
Ты начнешь видеть свои желания и творческие импульсы.

• Попробуй 2 недели говорить по телефону только по делу.
Ты увидишь, что в сутках 36 часов.

• Попробуй каждый раз, как хочешь сделать что-то интересующее тебя (пусть впервые, пусть редкое и тебе не свойственное, но нравящееся) сделать сразу и вычесть минуты раздумывания и оценки.
Ты увидишь, что ты можешь намного больше.

• Попробуй полежать в траве среди деревьев, подальше от машин, не стесняясь людей.
Ты услышишь в себе долгожданную тишину.

Вселенная Мудрости

02/26/2024

Рэй Курцвейл - гений, который видит будущее Люди Изображение: архив Этого человека по праву можно назвать самобытным неординарным мыслителем нашего времени. Он философ науки, изобретатель, футуролог, а с 2012 – технический директор компании Google и друг Сергея Брина. Стал известным благодаря тому, что многие его предсказания развития технологий, будущего цивилизации сбылись. Речь идет о Рэймонде Курцвейле. Краткие сведения Он родился в Нью-Йорке спустя три года после окончания Второй мирово

Читать далее:

Этого человека по праву можно назвать самобытным неординарным мыслителем нашего времени. Он философ науки, изобретатель, футуролог, а с 2012 – техниче

02/12/2024

MAKE YOUR HOME MORE APPEALING TO THE BUYERS

When you make the decision to sell, it is important to ensure your home is ready, so it captures buyers' attention. Here are some ways that make your home stand out from the competition.
1. Fix the little things - If things are broken, take the time to fix them so it doesn't distract buyers from your home's other features.
2. Declutter your home - This means getting rid of things on surfaces, putting away family pictures, and making the house look show-ready.
3. Clean your house and keep it that way! - You never know when you might have a showing, so always make sure the beds are made, dishes are put away and clutter is hidden.
4. Paint - If your advisor suggests painting, make sure to use neutral colors. At a minimum touchup spots that may be chipped, so everything looks fresh.
5. Light fixtures - Do you have older light fixtures? Consider changing them to give a quick boost to your home.
One of the services I provide when selling a home is a walk-through to give you ideas on what you should do to get your home ready. Together we will work on a plan to make your home as appealing to buyers as possible.

02/08/2024

Елена КЛЕПИКОВА | Герой нашего времени: Линкольн
АНАЛИТИКА 7.02.2024
К 215-летию президента и к Президентскому дню

Оставайтесь в курсе последних событий! Подписывайтесь на наш канал в Telegram.

Реанимация истории
Авраам Линкольн сегодня самый востребованный из президентов США. На то есть веские причины. Не только сама личность этого, вероятно, самого яркого и незаурядного из всех американских президентов, но легко просматриваемые исторические аналогии и параллели настоящего с прошлым: политическая расколотость страны. Одна страна, а фактически – две нации. Так, впрочем, было почти всегда. Но сейчас, в преддверии президентских выборов – особенно. В схожей ситуации Линкольн послужил спасителем отечества, хотя спасение пришло через кровавую гражданскую войну и трагическую гибель самого президента. Помогут ли уроки истории избежать на этот раз таких нежелательных, мягко говоря, последствий? Вот почему Линкольн всем сейчас позарез. Тем более – политикам.

Но Линкольн не только эталон президента и президентства в годину тяжких испытаний. Он как-то ощутимо и веско присутствует в американской повседневности. Его феноменальная личность до сих пор неистребимо привлекательна для соотечественников. На него ссылаются, его охотно цитируют, сочувственно и ревизионно прокручивают его личную жизнь. А популярность Линкольна зашкаливает нынче повыше голливудских суперзвезд.

Нынче его зовут «старина Эйб». Каждый год ему справляют день рождения. Подсчитывают, сколько бы стукнуло сегодня. Что ж, вполне жизнеспособный возраст, коли Авраам Линкольн до сих пор настырно торчит в современности как её коренная мета. Он не только популярен, он насущно потребен сегодня – как тот живительный и – пока что – неиссякаемый источник, что исподволь подпитывает национальное самосознание и самоощущение.

Вроде бы хрестоматийная фигура – этот 16-й американский президент. Но странным или чудным образом Линкольн так и не стал исторической легендой, не затвердел мемориально и навсегда в давно прошедшем своём времени. Он как бы на службе передаточной связи между историей и современностью. И всегда на подхвате – как только нужда в нём у настоящего времени страны.
Проломившись сквозь полтора столетия, неиссякаемый Авраам Линкольн неотвязно и жизнетворно пребывает в американском сегодня и явно метит в будущее.

Животрепещущий историзм американцев
История Соединенных Штатов так молода, что прошлое еще не отвердело в былое, не отделилось физиологически от настоящего. По сравнению с тысячелетней панорамностью европейских государств, где крупный факт новейшего времени тут же обезврежен, укорочен, почти стерт этой всепоглощающей обратной перспективой, два коренных события американского прошлого – Война за независимость и Гражданская война – стоят четко и выпукло в глазах современности.

У Америки нет позавчерашнего дня, все было только вчера и живо помнится народу. Если европейские страны, включая Россию, сбросив невыносимый груз истории в анналы, академии, музеи, выработали в себе – из чистого инстинкта выживания – короткую память на прошлое, то в Америке, где история еще не выбродила в законченный результат, память на прошлое – очень длинная, мучительная и невероятно дробная.

Не буду говорить о назойливом присутствии в американском сегодня Джорджа Вашингтона и Томаса Джефферсона со всей мелочевкой их личной жизни и государственной службы. Они – представители «золотого века» гражданского идеализма и политической невинности Америки, утраченной навсегда после Гражданской войны с её сокрушительными уроками.

Этот процесс нравственного самоанализа, на уровне всего народа, идет с переменной интенсивностью по сию пору. Гражданская война еще точно не отстоялась в исторический факт, не свернулась в прошедшее время, а бродит желчью и кровью в настоящем. Песни времен той войны с 1861 года звучат на каждом перекрестке Америки, под эти старомодные мелодии и напевы отплясывают не только пенсионеры на летних танцплощадках, но и панки вкупе с рокерами в грохочущих дискотеках.

Документальный телесериал в эпическом стиле «Гражданская война» потеснил в популярности крутые телебоевики. Знаменитые и не очень битвы и эпизоды той войны разыгрываются ежегодно при полной аутентичности бытового, военного и идейного реквизита во всех уголках Америки – даже там, куда эта война не достала. На Аляске, к примеру, которая тогда была русской. Или на Гавайах, присоединенных к Америке только в самом конце 19 века.

А памятных мест, по которым так или иначе та война прошлась, в Америке так несообразно, так несчетно много, что на первый взгляд принимаешь за одержимость историей. Но начинаешь вглядываться… Тем более, что на каждом шагу, особенно в исторических штатах, все эти достопамятные дома с табличками; целые – в мемориальном трепете – улицы, кварталы, города, места сражений, привалов, лагерей, ухоженные кладбища, леса, парки, маршруты славы и бесславия… И понимаешь, что это – не мертвая кунсткамера, а самая что ни на есть живая атрибутика сегодняшнего дня. Всякий раз заново переживаемая, а по сути еще не свершившаяся окончательно и бесповоротно – историческая реальность. Этот документальный мемориал живет в современности, как в новехоньком доме – семейные реликвии и старые фотографии.
Еще не поздно: как спасти Линкольна?
Вот этим внутрисемейственным, домашним ощущением американцами своей недолгой истории и можно объяснить тот эмоциональный раздрызг, каким встречают они тысячный раз попавшийся им на глаза факт или эпизод прошлого, особенно – из Гражданской войны. На моей памяти, например, уже четвертый раз гибнет и все не может окончательно опочить в истории Авраам Линкольн. Его убийство на шестой день после окончания войны – общенациональная слезная трагедия, и звук пистолетного выстрела, оборвавшего его жизнь, отдается до сих пор шоком и ужасом. Вот наглядный пример этой исторической чувствительности американцев.

В очередную годовщину открытия в Вашингтоне театра Форда, где Авраам Линкольн был застрелен актером Уилксом Бутом, выступал перед аудиторией Кен Бернс, продюсер модного, на уровне национальной сенсации, телесериала «Гражданская война». Срывающимся от волнения голосом Бернс рассказал, как во время съемок фильма он все не мог найти в себе мужества подойти к эпизоду убийства Линкольна. К самому месту, сказал Бернс, вся съемочная группа испытывала неодолимое отвращение. «Как Геттисберг, как Голгофа, это место – юдоль слез», – говорит режиссер уже близкой к рыданиям публике и далее делает поразительное признание:

«Приближаясь к роковому кадру с выстрелом Бута, мы пытались всячески оттянуть его, у всех было ощущение, что Линкольн еще живет, он точно жив, вот он сидит в своей ложе и смотрит эту нелепую викторианскую пьеску, и будто у нас есть такая возможность – оттянуть его смерть. Когда вместе со звукооператором мы отрабатывали звуковой монтаж для всех кадров в театре, то как безумные прогоняли раз за разом эту звукозапись, не в силах вставить проклятый выстрел: вот зыбкие голоса актеров, вот музыкальный фон неслаженного оркестрика, вот кашель и смех в зрительном зале, а вот подошло нам время снова убить Линкольна, и мы не могли, иначе стали бы такими же убийцами, как Бут. Какой-то заколдованный круг: всякий раз, как выстрел должен был грохнуть в студии звукозаписи, я смотрел на оператора, который задыхался от слёз и кричал: «Стоп!» – и запись прекращалась как раз за секунду до выстрела. Что было делать? – просидели до ночи, вся техгруппа, крутя одну и ту же пленку, спасая его от смерти, от боли, от мучений, даруя ему жизнь, храня его целым и невредимым. Наконец, я собрался с духом, кивнул оператору, и мы-таки убили Линкольна, закончили фильм и разошлись по домам – как раз к Рождеству».

Так закончил Кен Бернс среди вздохов, всхлипов и слез в зрительном зале, где полтора столетия назад был застрелен президент Линкольн.

Кажется, я начинаю понимать это интимно-эмоциональное, всегда в настоящем времени, переживание американцами своей, не выбродившей еще в прошлое, истории, которая, как заметил поэт, «все еще не в памяти, а в самой крови и в сердце нации». Ведь это только – сошлюсь на Сэмюэла Джонсона – «истории падений царств и революции в империях читаются с полнейшим хладнокровием». История Соединенных Штатов, где не было ни царя, ни императора, ни одного узурпатора власти и, соответственно, ни одного государственного переворота, есть история непрерывно действующей демократии, безостановочного «правления народа, народом и на благо народа», – как определил Авраам Линкольн в своей знаменитой речи при закладке национального кладбища жертвам войны в Геттисберге.

Следовательно, история эта рукотворна, сделана и делается народом, а не Божественным промыслом, к которому привыкли взывать авторитарные режимы. В ней нет бесповоротности и окончательных приговоров судьбы, нет событий, накрепко прибитых к своим датам, все слишком близко и горячо, и есть ощущение, что история эта недовершена, что, как в семейных драмах, еще можно что-то поправить.

Последняя на моей памяти всенародная попытка спасти Линкольна от пули Бута случилась через месяц после аналогичных попыток телепродюсера Кена Бернса.

Известный нью-йоркский редактор и издатель Роберт Жиру, просматривая театральные архивы в «Клубе актеров», что расположен в бывшем доме брата убийцы Линкольна – Эдвина Бута, тоже актера, – сделал сенсационное открытие. Среди частных бумаг Эдвина Бута Жиру нашел рукопись в 21 страницу, принадлежащую Уилксу Буту и написанную за четыре года до убийства последним Линкольна. Из этой рукописи выступает человек фанатических убеждений, яростно симпатизирующий конфедератам, политический и клинический маньяк, полностью отождествляющий себя, например, с историческими героями, которых он играл в пьесах Шекспира.

Едва содержание рукописи Уилкса Бута стало известно историкам и публике, как в прессе, по телевидению и радио стали проигрывать варианты спасения Авраама Линкольна от его маниакального убийцы. В основе всех версий измененной судьбы Линкольна лежало убеждение: если бы чиновникам, ответственным за охрану президента, были известны политические страсти Бута, тому нелегко было бы проникнуть в вашингтонский театр 14 апреля 1865 года, а тем более – в президентскую ложу.

И тогда, и тогда…историческая отзывчивость некоторых авторов обострялась здесь до ясновидения, и снова отсрочивалась мученическая смерть Линкольна, и его судьба не была так невыносимо, так безысходно трагична для его соотечественников начала ХХ1 века, что они не могут до сих пор с ней сладить и примириться, принять за исторический факт.
Доходит до курьезов – президенту Линкольну суждено еще много раз умирать и возрождаться, – и жить в настоящем времени и в будущем.

Зрелищная реанимация прошлого
Вот настанет 12 февраля – очередной день его рождения – и американцы снова кинутся спасать от пули убийцы «старину Эйба». Вспомнят, что ему бы стукнуло в этом году 215 лет. Кабы не злодейский выстрел в упор в затылок, от которого Авраам Линкольн скончался наутро 15 апреля 1865 года, и врач сказал его жене: «Все кончено. Президента больше нет». 16-й президент Америки был первым, убитым на президентском посту. Позднее их стало четверо.

Его убил актер и ярый сторонник южан Джон Уилкс Бут. Он ненавидел северян-федералистов и считал Линкольна выскочкой, плебеем и тираном. Случилось на спектакле «Наш американский кузен», который Линкольн с женой, блаженно кайфуя, смотрели из своей президентской ложи. Бут тайком проник в ложу, заблокировав задвижку на двери, чтобы никто не смог войти вслед за ним, и выстрелил из однозарядного револьвера сзади в голову президенту.

Застрелив Линкольна, Бут прыгнул из ложи на сцену, сломав при этом ногу, и убежал за кулисы, а из Вашингтона – на свой любимый Юг, в Вирджинию, укрылся с содельником в сарае, где и был пристрелен, отказавшись сдаться.

Первой всенародной попыткой реанимировать Линкольна, продлить его дни на земле были его неправдоподобно затянувшиеся похороны. До сих пор в памяти американцев – траурный поезд, с ритуальной медлительностью влекущий гроб с Линкольном из Вашингтона в его родной Спрингфилд. Тысячи скорбно стоят по ходу поезда, тысячи прощаются с Линкольном на остановках. Перекличка от города к городу: «Он еще с нами? Еще на земле?» Значит, не под землей, не схоронен. Свыше миллиона американцев повидали своего убиенного лидера в открытом гробу. Рыдательная атмосфера на всем пути траурного кортежа. Такого длительного и всенародного горя история еще не знала. Короче, 20-дневный вояж из Вашингтона в Спрингфилд доставил президента-великомученика прямиком в бессмертие.

В какой-то степени Линкольну, этому вечному пролетчику по жизни, повезло в смерти больше, чем его соперникам за почетное место в истории. Кабы не пуля, Линкольн не стал бы вторым по культу президентом США. Да и Вашингтон умер бесславно. И никому из потомков в голову не пришло искать варианты спасения первого президента страны, умершего через 12 лет после отставки от банальной ангины. Оставшись в истории только как первый американский президент. Ничего не добавив своей смертью к посмертной славе. Джордж Вашингтон был мертв в день своей смерти, а Линкольн и теперь живее всех живых.

Расправа с заговорщиками, куда попали, как водится, и безвинные, не утолила гнев, горечь и сострадание нации – ни современной Линкольну, ни нынешней. И дело не только в том, что месть всегда неутолена, а жертва всегда в проигрыше. Уж слишком горемыка был во всём 16-й президент США – страстотерпец земли американской. Злосчастие преследовало его с нудной оголтелостью. И вот когда Линкольн впервые после долгих лет тихо возрадовался, поддался победной эйфории и вознадеялся семейственно объединить страну, – убит! В триумфальный взлет своей жизни, в самый солнечный просвет своей судьбы – непредставимо! Бедняга Эйб! Неужели никак не повернуть колесо истории обратно?

К услугам исторических реаниматоров Линкольна – его шикарный музей в иллинойском Спрингфилде. Там Эйб прожил с четверть века, там приобрел единственную за жизнь – свою жилплощадь, там прошел, по его же словам, трудный путь – от молодого человека до старика. Старику был 51 год. Вот каким упадочным пессимистом был 16-й американский президент!

Встречает посетителей «живой» Линкольн – воссозданный с помощью голографии его трехмерный призрак, который к тому же и говорит. Музей в Спрингфилде – невероятный зрелищный римейк, сюрреальный клон жизни Линкольна в ее знаковых моментах. Посетители входят в оживленное новейшей технологией и компьютерным иллюзионом пространство истории, где имитация претендует на сиюминутную реальность. Там – с дюжину разновозрастных Линкольнов – в натуральную величину и предельно жизнеподобных. Эти Линкольны предстают в разных интерьерах, обстоятельствах и эпизодах их жизни.

Соорудили убогий сруб – на манер наскоро сбитого отцом Линкольна в лесной глуши Индианы. Оттуда подросток Эйб (ненавидящий кличку) бежал спозаранку за четыре мили в школу, перекидывая в руках горячую картофелину – мороз был крут, о рукавицах за все его детство и речь не шла. В этом линкольновом «диснейленде» воссоздана, по просьбам трудящихся, и адвокатская контора в Спрингфилде с легендарной жесткой кушеткой внутри. Растянувшись на ней, Линкольн с упоением читал вслух книгу за книгой – доводя до отчаяния своего компаньона, а в своей музейной реинкарнации – подавая пример любви к книжке нынешним безлюбым школьникам.
Но музейщики были заранее готовы к тому, что публика, войдя в этот живой мираж истории, уже не остановится в раздумье перед кентуккской избой, где родился Линкольн, а ринется в первую очередь к Белому дому, где в кустах засел убийца Уилкс Бут, реалистичный до жути, примериваясь – как бы поточнее пальнуть в президента. Исход неизбежен – на этот случай в музее заготовлена сменная и дорогостоящая модель убийцы. Буту, понятно, несдобровать, а Линкольну, соответственно, жить и жить в этом реалити-шоу.

Отступление в интим: Был ли Линкольн геем?
Культовые фигуры прошлого, будь то политические лидеры, типа Вашингтона или Джефферсона, или художники, как Моцарт и Шекспир, – суть объекты не только китчевой мифологизации, но и время от времени подвергаются ревизии, находясь в контексте изменчивых, сменных тенденций в историографии и биографическом жанре. Эти последовательные, неизменные и неизбежные, а иногда внезапные и даже случайные смены настроений публики по отношению к своим кумирам, когда связаны с новооткрытыми фактами их либо окрестной жизни, порою – с изменением идеологической моды, а иногда – с простым желанием четко артикулировать противоположную точку зрения на вечного, но поднадоевшего своим монументализмом кумира. Памятник остается на своем пьедестале, но очередной биограф или историк приглашает читателей смотреть на него не фас, а обойти по периметру.

Ни один американский президент не порождал такое количество портретов, как Авраам Линкольн – одних книг о нем издано более семи тысяч (!), не говоря о прочих публикациях в периодике – имя им легион! Не человек, а символ! Благородный враг рабства, застреленный узколобым расистом и лицемером. Народное воплощение обыкновенного человека, наделенного здравым смыслом, с холодным расчетом – одни его хвалят за это, другие, наоборот, критикуют. Линкольн был подвергнут психоанализу за взаимоисключающие качества – как бабник и как голубой. Само собой, как депрессант. Он был обвинен за пассивность и нерешительность, хитрость и оппортунизм, богохульство и фанатизм. Короче, Линкольн был обоготворен и развенчан, демонизирован и разобран на составляющие, как паззл. Честный Эйб стал Эйбом с Тысячью Лиц.

Какое из них истинное? Как теперь собрать воедино эти части и воссоздать образ Линкольна заново?

Помогают ли это сделать очередные провокативные книги о Линкольне, а они продолжают выходить одна за другой, и никакая плотина остановить этот поток не может: каков спрос, таково и предложение. Остановимся хотя бы на одной – на нынешнюю, а не тогдашнюю злобу дня.

Коли Линкольн настолько мифотворен и метаморфен, так податлив на уговоры своих биографов, то – да, представьте себе! – поменял традиционную сексуальную ориентацию на гомосексуализм. Новомодная приписка Линкольна к голубому стану случилась, понятно, не в действительности, а в эпатажной книге историка С. Триппа «Интимный мир Авраама Линкольна», вызвавшей горячие дискуссии в прессе. Автор корпел над ней десять лет, отследив Линкольновы сексуальные признаки, проявления и предпочтения и сделав смелый вывод: Линкольн был геем.

Трипп называет по крайней мере трех постоянных любовников Линкольна, с которыми он годами спал в одной кровати. В те времена для мужчин спаньё вповалку – по бедности или в бивуачной тесноте – было привычным делом. И вовсе не означало, что однокроватники вовлечены в распутство или вообще гомосексуально наклонны. Линкольн-юрист в Спрингфилде обязан был, как и другие его коллеги, подолгу объезжать и вести дела в дальних окружных судах. Кочевая жизнь без всяких удобств, и мужчины часто спали вдвоем, а то и втроем в одной постели. Что вряд ли стоит, по методу Триппа, подводить под свальный грех.

Тоскливо встретить в этой книге среди сексуальных партнеров Линкольна его лучшего и по сути единственного друга и конфидента Джошуа Спида. Уж очень помнится прибытие Линкольна в Спрингфилд – верхом на наемной лошади и без гроша в кармане – делать карьеру юриста. И как кстати пришлось дружеское предложение Спида разделить с ним комнату и кровать. В этой кровати они проспали вместе четыре года – пока Линкольн не заработал на отдельное жилье. Они сожительствовали на общем ложе беспечно, экономно и вряд ли сексуально, потому что Спид, не в пример Линкольну, был отменный женолюб.

Но Трипп сосредоточен на Линкольне. Побочные персонажи – даже в вопиющем противоречии с его секс-тенденцией – историка не волнуют. Представляя миру Линкольна-гея, автор понимал: это покушение на памятник, на президентский Мемориал, покушение дурными и скудными средствами. Гомосексуализмом Линкольна объясняется и его пожизненная депрессивность (полученная, на самом деле, по наследству от матери), и юношеский наклон к мужским тусовкам, и робость с девицами и дамами, его катаклитическая жизнь с супругой Мэри Тодд. Все загадки, парадоксы и тупики, которыми полна неординарная жизнь Линкольна и над которыми бились все его биографы, не находя единого ответа, в книге Триппа легко и просто объяснились.

Линкольн сам замутил, как мог, свою личную жизнь. Он был замкнутым и скрытным в интимных признаниях человек. Он не умел до конца договаривать. Оставлял пропуски на полях своей жизни, сознательные умолчания, двусмысленности. Но только Трип замотивировал всю частную жизнь Линкольна его предполагаемым (для Триппа – несомненным) гомосексуализмом.

За бортом жизни Линкольна-гея остались: юношеская влюбленность в девушку, неоднократные попытки (отвергнутые) женитьбы на феминах, двадцать два с половиной года семейной жизни с одной женой и четырьмя детьми, нормальный ад брачной жизни двух плохо подогнанных друг к другу супругов, ревность Мэри к женам офицеров – не к офицерам, о которых пишет Трипп; изумительная нежность и тревога в письмах разлученных на время супругов; радости и горести взаимного житья, о которых с умилением без конца вспоминает безутешная вдова. И много, много другого – гетеросексуального.

Это книга с тенденцией, с резким уклоном. Поступок, как говорил Розанов, по мотиву хочется. Триппу очень хотелось показать ошарашенной публике легендарного Линкольна – гомосексуалом. Смущал автора и слишком широкий разброс личности 16-го президента США. Широк человек. Как бы сузить? Вот и сузил. Непонятно только – президент снижен или, наоборот, возвышен с помощью голубой легенды? По диктату политкорректности, гомосексуализм если не комплимент, то по крайней мере пикантная характеристика исторического персонажа.

Ничего, от Линкольна не убудет. К дню рождения – новая ипостась. И эта приписка президента к голубому полку по-своему понятна и даже трогательна. Очередная, пусть и неуклюжая попытка оживить легенду.

Супротив известного армянского анекдота о Чайковском, этот автор хочет, чтобы мы любили Линкольна именно за это. А мы все-таки будем любить его за исторические деяния, писательский талант, кроткую тяжбу с судьбой и за вольный, никем не ограниченный, размет и полет его уникальной личности.

Линкольн на злобу дня
Вроде бы хрестоматийная фигура – этот 16-й американский президент. Но странным или чудным образом Линкольн так и не стал исторической легендой, не затвердел мемориально и навсегда в давно прошедшем своём времени. Он как бы на службе передаточной связи между историей и современностью. И всегда на подхвате – как только нужда в нём у настоящего времени страны.

Что ж – анахронизм? ретро? политическое эпигонство? Отнюдь. Линкольн оказался и в наши времена и актуальным, и даже отчасти злободневным!

Самое время сейчас оглянуться назад, на прожитую жизнь Линкольна, на его чрезвычайную личность – до того, как он станет президентом США.

Законодатель штата Иллинойс, краткосрочный конгрессмен, он добился национальной известности своими выступлениями, по которым можно судить о редком – в наше время – ораторском искусстве. Хладнокровный и невозмутимый, спокойный и элегантный под нажимом (людей или обстоятельств) человек, так трудно постижимый, который любил шутки, анекдоты и байки, но в остальном был удивительно самодовлеющ.
Этот бывший юрист проповедует по жизни умеренный стоицизм, признает достоинства уравновешенности, умеренности и сдержанности; как пиарщик (все равно за кого), настаивает на разумном анализе вопросов, а не личностей. Его писательский дар, выросший из запойного, во всю жизнь, чтения, отшлифован свойственным юристу пристрастием к точности. Во время предвыборной кампании его будут резко критиковать за то, что он слишком неопытен для президента, и за провал в поддержке войск – потому что не поддержал американское вторжение в страну, которая, как он утверждал, «никак не досаждала, ни тем более угрожала Соединенным Штатам».
Его видение Америки – оптимистическое, примирительное – «чтобы чужаки, посторонние стали соседями», чтобы вызвать приязнь, симпатию между регионами и нациями и как следствие – между Севером и Югом.

Окончание следует